Моему знакомству с “Бирмингемским орнаментом” Сильвестрова-Лейдермана предшествовал просмотр дискусси — Екатерина Деготь беседовала с авторами в присутствии людей так или иначе ориентирующихся в современном искусстве. В дискуссии о фильме говорили апофатически: он не то и не это. “По сравнению с ним любое авторское кино — мейнстрим” (Деготь), и это правда, но этого мало для полноценного восприятия. Необходимо на что-то опереться. Например, на форму — Бирмингемский орнамент составлен из кусочков трудно определяемых сцен, происходящих в разных временах и странах. Наверное, это абсурд, но какой-то не такой, не тот, к которому мы привыкли (слишком пронзительный).

Действие переносится из Бирмингема, в студию новостной компании, затем куда-то в Сибирь, потом снова в студию, затем в комнату с красными стенами. Во второй части добавляются финский лес, японское взморье, грузинская деревня и т. д. Герои — сами по себе, они существуют в рамках только своего куска: дикторы читают текст, мужчина с бивнями говорит со своей маленькой дочерью, человек, сидящий среди красных стен, рассказывает о войне. Во второй части появляется финский хор, экспрессивный японец, узник кальяна из будущего, архетип художника, советские интеллигенты из Москвы тридцатых годов двадцатого века, юные туристы, поющие под гитару. Так или иначе, говоря о фильме приходится перечислять, приводить примеры — само устройство Бирмингемского орнамента диктует формат рассказа о нем, как о наборе. Верха и низа нет — как нет начала и нет конца. И это принципиальная позиция Сильвестрова и Лейдермана. Логики нарратива здесь нет и надо выбирать другую точку отсчета. И ей, как ни странно, оказывается текст.

Все тексты всех диалогов, а также всех песен написал Лейдерман и они странные. Не разрушенные даже, но подвергнутые излучению. Какие-то их части мутировали и разрослись, какие-то, напротив, очень сжаты. “О чем еще думать бледному интеллигенту? Где ему еще испытать прогиб своего колена?” “Холокост-вырви хвост, Холокост-молокост” “Жидовство с подтягом, травы Малевича, красная конница, не успеть Макаревичу” “Такой вот геноцид” “Забудется — как потерянная куртка, как гостиница на взморье” “…станет писателем, Русселем, найденышем, Рембо” “А облака в степи?! А Украина?!” “Вряд ли это что-то изменит. Может, это что-то изменит” Эти абсурдные, глупые, смешные, страшные тексты и составляют костяк Бирмингемского орнамента. Фильм выглядит естественным их продолжением — не экранизацией, но овеществлением. Это алхимический процесс, то, как слова превращаются в людей, их произносящих, в те места и времена, в которых они находятся, как они формируют кривой и псевдо-нелогичный мир Бирмингемского орнамента.

Большинство актеров иностранцы, и говорят они то на японском, то на английском, то на финском, но субтитры подтверждают: мы по-прежнему здесь, в пространстве Лейдермановской речи. Тексты как будто непонятны, созданы какой-то потусторонней машиной, обыденный человек найдет их лишенными смысла и даже жуткими (вообще, Бирмингемский орнамент наглядно объясняет, чем современное искусство немило обывателям: по правде говоря, оно очень страшное), но после некоторой перенастройки аппарата восприятия эти тексты складываются в сообщение. О чем — сейчас не принципиально (вкратце, много о чем: о войне, власти, тупости, исчерпанности, фигуре художника, ощущении тупика, пособничестве, памяти, идентичности), важно, что сообщение доносится именно через такое коррумпированное медиа, как текст.

Вообще, среди условной интеллигенции от веры в текст принято уклоняться — речь в нашем богоспасаемом отечестве почти всегда принадлежала крайне ограниченной группе людей, которые этой речью распоряжались и которую использовали для совершения насилия над другими людьми. Усилия московских концептуалистов (они, кстати, принимают участие в Бирмингемском орнаменте в качестве актеров) во многом были направлены именно на разоблачение этой роли текста и его, текста, дискредитации, теперь же Лейдерман снова возвращается в речь и использует ее, как материал, из которого можно строить. Это сооружение получается очень странным (тема архитектуры в фильме тоже возникает — один из героев говорит о таинственной цивилизации, строившей дворцы так, что у них не было внутри, только снаружи), оно не то, чтобы уютно или пригодно для комфортного существования, но оно является символом: это пространство обжито, оно больше не принадлежит природе. Здесь живет человек. Во время все той же дискуссии Лейдерман упоминал Иллиаду (как что-то, что послужило отправной точкой для создания Бирмингемского орнамента) — и это крайне важный референс. Бирмингемский орнамент, при всей своей принципиальной разрозненности — целый. Он включает в себя что-то от и до, какой-то очень полный опыт. Он и описывает мир и создает его. Попросту говоря, это эпос.

Кубасов

Advertisements
  1. No trackbacks yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: