Михаил Карасик “Узор на обоях”

http://art1.ru/art/uzor-na-oboyax/

Advertisements
  1. ПРОЗА О ТРАНССИБИРСКОМ ЭКСПРЕССЕ И МАЛЕНЬКОЙ ЖАННЕ ФРАНЦУЗСКОЙ
    Посвящается музыкантам

    В ту пору я только что с детством простился.
    Шестнадцать лет мне недавно исполнилось,
    и позабыть я о детстве стремился.
    Я был в шестнадцати тысячах лье от места,
    в котором родился.
    Я был в Москве, в этом городе тысячи трех
    колоколен и семи железнодорожных вокзалов,
    но мне не хватало ни этих вокзалов, ни тысячи
    трех колоколен,
    потому что юность моя безумной и пылкой была,
    и сердце в груди у меня
    пылало, как храм в Эфесе или как Красная
    Площадь в Москве,
    когда солнце садится;
    и глаза мои светом своим озаряли сплетения
    древних путей,
    и таким был я скверным поэтом,
    что не смел идти до конца.
    ( Collapse )

    На огромный татарский пирог с золотистою
    коркой
    Кремль походил,
    громоздились миндалины белых соборов,
    на колокольнях сверкало медовое золото,
    старый монах читал новгородскую быль.
    Меня мучила жажда.
    С трудом разбирал я клинообразные буквы,
    а затем, неожиданно, голуби Духа Святого над
    площадью взмыли,
    и руки мои тоже ввысь устремились, как
    альбатросы,
    и все это было воспоминаньем о дне последнем,
    о последнем странствии
    и о море.

    Однако я был очень скверным поэтом
    и не смел идти до конца.
    Голод мучил меня,
    и все дни, и всех женщин в кафе, и все чаши
    хотел я испить и разбить,
    все витрины, все улицы,
    судьбы людские, дома,
    все колеса пролеток, что вихрем неслись по
    плохим мостовым,
    я в горнило хотел погрузить
    и все кости смолоть,
    вырвать все языки,
    все расплавить тела, обнаженные под
    шелестящей одеждой,
    тела, от которых мутился мой разум…
    Я предчувствовал, что приближается красный
    Христос революции русской…
    А солнце было тяжелою раной,
    раскрывшейся, словно костер.

    В ту пору я только что с детством простился.
    Шестнадцать лет мне недавно исполнилось, и
    позабыть я о детстве стремился.
    Я был в Москве, где хотел, чтобы пламя меня
    насыщало,
    и мне не хватало ни церквей, ни вокзалов,
    озаренных моими глазами.
    Грохотала пушка в Сибири, была там война,
    голод, холод, холера, чума,
    плыли тысячи трупов животных по илистым
    водам Амура.
    На всех вокзалах я видел, как уходили
    последние поезда,
    и никто уже больше уехать не мог, потому
    что не продавали билетов,
    и солдаты, которые в путь отправлялись,
    хотели бы дома остаться…
    Старый монах мне пел новгородскую быль.

    Я, скверный поэт, никуда уезжать не желавший,
    я мог уехать, куда мне угодно;
    у купцов еще было достаточно денег,
    и они могли попытаться сколотить состоянье.
    Их поезд отправлялся каждую пятницу утром.
    Говорили, что много убитых.
    У одного из купцов сто ящиков было
    с будильниками и со стенными часами.
    Другой вез шляпы в коробках, цилиндры,
    английские штопоры разных размеров,
    из Мальмё вез третий гробы, в которых
    консервы хранились,
    и ехали женщины, было их много
    женщин, чье лоно сдавалось внаем и могло бы
    стать гробом,
    у каждой был желтый билет.
    Говорили, что много убитых.
    Эти женщины ездили по железной дороге
    со скидкой,
    хоть имелся счет в банке у каждой из них.

    Однажды, в пятницу утром, наступил, наконец,
    мой черед.
    Был декабрь на дворе,
    и я тоже уехал с торговцем ювелирных изделий:
    он направлялся в Харбин.
    Два купе у нас было в экспрессе и тридцать
    четыре ларца с драгоценностями из
    Пфорцгейма,
    третьесортный немецкий товар «Made in
    Germany”.
    Но одет во все новое был я торговцем и,
    поднимаясь в вагон, потерял неожиданно
    пуговицу.
    – Помню, я все это помню, потом я не раз
    Еще думал об этом. –
    Я спал на ларцах и был счастлив, сжимая в руке
    никелированный браунинг, который вручил
    мне торговец.

    Я был беззаботен и счастлив, и верилось мне,
    что мы играем в разбойников в этой стране,
    что мы украли сокровище в Индии, и на другой
    конец света
    в Транссибирском экспрессе летим, чтобы
    спрятать сокровище это.
    Я должен его охранять от уральских бандитов,
    напавших когда-то на акробатов Жюль Верна,
    от хунхузов его охранять,
    от боксерских повстанцев Китая,
    от низкорослых свирепых монголов великого
    Ламы,
    Али-баба мне мерещился, сорок разбойников,
    телохранители горного Старца, а также
    современные взломщики
    и специалисты
    по международным экспрессам.

    И все же, и все же,
    несмотря на весь этот пыл,
    как несчастный ребенок, печален я был.
    Ритмы поезда,
    шум голосов, стук дверей и колес,
    на замерзающих рельсах несущийся вдаль
    паровоз,
    моего грядущего свернутый парус,
    никелированный браунинг, ругань играющих
    в карты в соседнем купе,
    образ Жанны,
    мужчина в защитных очках, слонявшийся
    нервно в проходе вагона и взгляд на меня
    мимоходом бросавший,
    шуршание платьев,
    свист пара,
    стук вечный колес, обезумевших на колеях
    поднебесья,
    замерзшие окна,
    не видно природы,
    а позади
    равнины сибирские,
    низкое небо,
    огромные тени
    безмолвья, которые то поднимаются, то
    опускаются вниз.
    Я лежу, укутавшись в плед
    шотландский,
    и вся Европа за ветроломом экспресса
    не богаче жизни моей,
    что похожа на плед,
    весь потертый ларцами, набитыми золотом,
    вместе с которыми еду я вдаль,
    мечтаю,
    курю,
    и одна только бедная мысль
    меня согревает в дороге.

    Из глубин души поднимаются слезы к глазам,
    когда о моей любовнице я вспоминаю:
    она – всего лишь ребенок, непорочный
    и бледный,
    и такою нашел я ее в борделе.

    Она всего лишь ребенок, белокурый,
    приветливый, грустный;
    не улыбнется она никогда и не заплачет.
    Но в глубине ее глаз, если пить вам из них
    доведется,
    серебристая лилия нежно трепещет, поэзии
    хрупкий цветок.
    Она молчалива, нежна, и ни в чем упрекнуть ее
    невозможно,
    и когда вы подходите к ней, ее тело охвачено
    дрожью;
    но когда я к ней захожу, с вечеринки, неважно
    откуда,
    то она закрывает глаза и делает шаг мне
    навстречу.

    Потому что она – моя дорогая, и для меня
    все другие –
    только платье и пламя, отлитое в формы тугие,
    а моя любимая так одинока,
    и нет на ней платья, нет форм у нее – она
    слишком бедна.

    Она только цветок, целомудренный хрупкий
    цветок,
    серебристая, бедная лилия,
    холодно ей, одиноко, уже увядает она,
    и слезы к глазам подступают при мысли
    о сердце ее.

    И была эта ночь похожа на тысячи прочих
    ночей, когда поезд мчится в ночи,
    и кометы падают с неба,
    и мужчина, и женщина, оба совсем молодые,
    утеху находят в любви.

    Небо – словно разорванный купол нищего
    цирка в рыбацкой деревне
    во Фландрии;
    солнце – коптящая лампа,
    вверху, на трапеции, женщина изображает
    луну.
    Гнусавая флейта, корнет-а-пистон, плохой
    барабан,
    и вот – моя колыбель.
    Моя колыбель
    всегда с фортепьяно рядом стояла, когда моя
    мать, как мадам Бовари, играла сонаты
    Бетховена;
    детство мое я провел в висячих садах Вавилона,
    прогуливая школу, глядел на вокзалах, как
    в путь поезда отправлялись,
    а ныне бежать за собою заставил я все
    поезда,
    Базель – Тимбукту,
    играл я также на скачках в Отейе, в Лоншане,
    Париж – Нью-Йорк,
    теперь сквозь всю мою жизнь я заставил
    бежать поезда,
    Мадрид – Стокгольм,
    и я проиграл все пари,
    мне осталось одна Патагония, лишь Патагония
    может с огромной печалью моей сочетаться,
    лишь Патагония и путешествие к южным
    морям.
    Я в пути,
    и всегда был в пути.
    Я в пути с моей маленькой Жанной
    Французской.
    Поезд сделал опасный прыжок и упал
    на колеса.
    На колеса упал он,
    всегда на колеса падает поезд.

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Да! Семь дней мы в пути,
    и теперь далеко от Монмартра, который
    вскормил тебя, Жанна.
    Исчез и Париж, и огромное пламя его,
    только пепел остался,
    дождь падает,
    вздулись болота,
    Сибирь за окном закружилась,
    вздымаются снежные дали,
    бубенчик безумия, словно желанье последнее,
    дрожью охвачен,
    пульсирует поезд среди горизонтов свинцовых,
    и грусть твоя мне ухмыляется.

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Беспокойство,
    забудь беспокойство свое,
    все вокзалы кривые забудь,
    провода, на которых они повисают,
    столбы, что их душат, кривляясь.
    Мир вытянулся и растянулся и вновь
    сократился, наподобие аккордеона во власти
    садистской руки.
    Обезумев,
    локомотивы к расщелинам неба несутся,
    в провалах небесных – колеса, рты, голоса,
    псы несчастья нам лают вослед,
    бесы больше не знают оков,
    лязг железный,
    фальшивый аккорд,
    стук и грохот колес,
    сотрясенья,
    удары,
    мы – буря в черепе глухонемого…

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Конечно! Не действуй на нервы мне:
    знаешь сама – далеко.
    Раскаленное бешенство зверем ревет в паровозе;
    чума и холера, словно костры, на пути у нас
    встали.
    Мы исчезаем в туннеле войны,
    голодуха, продажная девка, вцепилась
    в бегущие тучи
    и навалила кучи смердящих трупов;
    поступай, как она,
    принимайся опять за свое ремесло…

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Да! Мы далеко-далеко.
    Все козлы отпущения сдохли в этой пустыне.
    Слышишь звон бубенцов зараженного стада?
    Томск, Челябинск, Ташкент, Верхнеудинск,
    Пенза, Каинск, Самара, Курган.
    Смерть в Маньчжурии – станция наша,
    логово наше последнее.
    Как путешествие это ужасно!

    Вчера
    Иван Ильич стал седым,
    а Коля ногти грызет две недели подряд…
    Делай то же, что Голод и Смерть, – занимайся
    своим ремеслом.
    Это стоит сто су, сто рублей это стоит
    в Транссибирском экспрессе,
    лихорадит вагонные полки,
    на фортепьяно дьявол играет,
    его узловатые пальцы приводят в неистовство
    женщин.
    Природа…
    Продажность.
    Своим ремеслом занимайся
    до прибытия в Харбин…

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Нет… В покое оставь меня, не приставай…
    Твои бедра костлявы,
    ввалился живот, в нем таится зараза,
    вот все, что Париж в твое лоно вложил.
    Но осталось немного души… Потому что ты
    очень несчастна.
    Мне жалко тебя, подойди ко мне, к сердцу
    прижмись моему.
    А колеса – как мельницы сказочных стран;
    ветряные мельницы кажутся нам костылями,
    которыми нищие машут,
    мы – калеки пространства,
    мы катимся на четырех наших ранах,
    нам крылья подрезали,
    крылья семи наших смертных грехов;
    поезда – бильбоке сатаны…
    Задний двор.
    Это мир современный.
    Не поможет нам скорость.
    Далекие слишком от нас далеки,
    и в конце путешествия страшно мужчиною быть
    рядом с женщиной…

    «Блэз, скажи, мы с тобой далеко от Монмартра?»

    Мне жаль тебя, мне тебя жаль, подойди ко мне,
    я расскажу тебе сказку.
    Ляг в постель мою,
    к сердцу прижмись
    и я сказку тебе расскажу…

    О приди же, приди!

    Царство вечной весны
    на Фиджи,
    и лень там царит, и любовь опьяняет
    влюбленных в высокой траве.
    И сифилис жаркий под пальмами бродит,
    приди же на острова, что затеряны в южных
    морях,
    называют их Феникс, Маркизы,
    Борнео и Ява,
    и Целебес, имеющий форму кота.
    В Японию нам не удастся поехать.
    Приди ко мне в Мексику!
    Там на высоких плато расцветает тюльпанное
    дерево,
    вьются лианы – волосы солнца.
    Невольно там вспомнишь палитру и кисти
    художника,
    краски, как гонг, оглушительны,
    был там Руссо,
    и там жизнь он свою ослепил;
    это край удивительных птиц:
    птица-лира, райская птица,
    пересмешница птица, тукан,
    и колибри свивает гнездо в сердце лилии
    черной.
    Приди!
    Будем мы предаваться любви средь развалин
    ацтекского храма,
    ты идолом станешь моим,
    разукрашенным идолом с детским лицом,
    чуть уродливым идолом и удивительно
    странным.
    Приди же!

    А если захочешь, на аэроплане поднимемся мы
    и полетим над страною тысячи тысяч озер;
    ночи там бесконечно длинны,
    доисторический предок будет пугаться мотора,
    на землю спущусь я,
    построю ангар из костей
    ископаемых мамонтов,
    и примитивный огонь будет нищую нашу любовь
    согревать.
    Самовар…
    И мы с полюсом рядом будем друг друга любить
    буржуазно.
    Приди же!

    Жанна, Жаннетта, Нинетта, ни-ни и нет-нет,
    Мими, моя милая. Курочка, перышко, перу мое.
    Бай-бай, моя сдобная,
    спи, моя грязная,
    душечка,
    цыпочка,
    сердце мое, мой грешок,
    мой горшок,
    мой цыпленок,
    ку-ку…
    Она спит.

    Она спит,
    и из всех часов необъятного мира ни единый
    час ею не был принят на веру.
    На вокзалах мелькавшие лица,
    часовые стрелки на стенах,
    парижское время, берлинское время,
    санкт-петербургское время и время вокзалов.
    А в Уфе лицо окровавленное артиллериста,
    а в Гродно циферблат до глупого яркий,
    и бесконечно движется поезд вперед,
    по утрам в нем стрелки часов переводят,
    движется поезд вперед, а солнце назад;
    неизменно слышу я звон колокольный:
    гулкий колокол Нотр-Дама
    и пронзительный колокол Лувра, раздававшийся
    Варфоломеевской ночью,
    слышу в Брюгге ржавый трезвон,
    дребезжанье звонков эклектических
    в библиотеке Нью-Йорка,
    колокольни Венеции,
    и московские колокола, и часы на красных
    воротах, которые время мне отмеряли, когда
    я в конторе сидел…
    Воспоминанья!
    Грохочущий поезд на поворотных кругах,
    поезд мчится,
    хрипит граммофон, исполняя цыганские марши,
    и мир, как стрелки часов в еврейском
    квартале Праги, отчаянно движется вспять.

    Пусть осыпается роза ветров!
    Неистово бури грохочут.
    По спутанным рельсам летят поезда ураганом.
    Бильбоке сатанинские.
    Есть поезда,
    что не встретятся в мире вовеки.
    Другие теряются где-то в дороге.
    Играют в шахматы начальники станций.
    Триктрак.
    Биллиард.
    Карамболи.
    Параболы.
    Новая геометрия железнодорожных линий.
    Архимед.
    Сиракузы,
    и зарезавшие Архимеда солдаты,
    и галеры,
    и корабли,
    и чудо-машины, которые он изобрел,
    и все бойни…
    История древности,
    история современности,
    ураганы,
    кораблекрушения,
    гибель «Титаника», о которой прочел я в газете,
    и все образы–ассоциации, что не нашли в стихах
    моих места,
    потому что я еще очень скверный поэт,
    потому что меня вселенная переполняет,
    потому что я не удосужился застраховаться от
    катастрофы на железной дороге,
    потому что не смею идти до конца,
    и боюсь.

    Я боюсь.
    Я не смею идти до конца.
    А ведь мог бы создать, как мой друг Шагал,
    целый ряд сумасшедших картин.
    Но не вел я записок дорожных.
    «Простите невежество мне.
    Простите, что больше не знаю старинной игры
    стихотворной», –
    как сказано Аполлинером.
    Обо всем, что касается этой войны,
    у Куропаткина можно прочесть в его
    «Мемуарах»;
    или в японских газетах, которые тоже полны
    иллюстраций жестоких.
    Документы мне ни к чему:
    пусть меня за собою ведет
    прихотливая память моя.

    От Иркутска наш путь стал намного
    медлительней,
    стал он намного длиннее.
    Мы в поезде были, который первым Байкал
    обогнул.
    Паровоз украсили флагами и фонарями,
    и от станции тронулись мы под печальные
    звуки царского гимна.
    Если бы был я художником, то на конец
    путешествия не пожалел бы ни красного цвета,
    ни желтого цвета,
    потому что казалось мне, будто бы все мы немного
    безумными стали
    и что бред необъятный наложил отпечаток
    кровавый на лица;
    к Монголии мы приближались,
    храпела она, как пожар;
    поезд ход свой замедлил,
    и в непрерывном лязге колес
    различал я безумия ноты
    и литургии вечной рыданья.

    Я видел,
    я видел черные поезда, молчаливые поезда,
    они возвращались из дальневосточного края,
    на призраков были похожи они;
    и глаза мои, как фонари на задних вагонах,
    за поездами этими все еще следом бегут.
    В Тальге сто тысяч раненых агонизировали
    из-за отсутствия всякой заботы.
    В Красноярске по лазаретам ходил я.
    В Хилке столкнулся с обозом солдат, сошедших с ума.
    В лазаретах я видел зиявшие раны и видел,
    как кровь хлестала из ран,
    и ампутированные конечности вдруг танцевать
    начинали или взлетали на воздух хрипящий.
    В каждом сердце, на каждом лице был пожар,
    барабанили пальцы бессмысленно в окна,
    и под давлением страха взгляд лопался,
    словно нарыв.
    На всех вокзалах жгли беспрерывно вагоны.
    Я видел,
    я видел состав из шестидесяти паровозов,
    на всех парах убегавших от горизонтов,
    охваченных похотью, и убегавших от стай
    воронья, что летели отчаянно следом,
    исчезая
    в направлении Порт-Артура.

    В Чите у нас было несколько дней передышки,
    пять дней остановки: затор преградил нам
    дорогу,
    и все это время нас принимал мёсье Янкелевич,
    который хотел отдать за меня свою дочь.
    Пришла моя очередь за фортепьяно усесться,
    хотя зубы мои и болели.
    И снова я вижу спокойное это жилище, и лавку
    отца, и глаза его дочки единственной,
    что приходила в постель мою по вечерам.
    Мусоргский,
    И Гуго Вольф с его Lieder,
    пески бесконечные Гоби,
    и караваны белых верблюдов в Хайларе, –
    я думаю, пьяным я был
    на протяжении пятисот километров.
    Когда путешествуешь, надо глаза закрывать.
    Надо спать.
    Как хотелось мне спать!
    Я с глазами закрытыми страны любые легко
    узнаю по их запаху.
    И узнаю поезда по стуку колес.
    Поезда Европы четыре четверти в такте имеют,
    а в Азии – пять или шесть четвертей.
    Другие идут под сурдинку – они колыбельные
    песни.
    И есть такие, чей стук монотонный напоминает
    мне прозу тяжелую книг Метерлинка.
    Я разобрал все неясные тексты колес
    и собрал воедино частицы шальной красоты,
    которой владею,
    которая мной овладела.

    Цицикар и Харбин…
    Я дальше не еду:
    последняя станция это,
    где вышел я, так как сжигали
    службы, которые созданы были Красным
    Крестом.

    О Париж!
    Ты огромный и жаркий очаг с головнями
    горящими улиц и старыми зданьями, что
    наклонились над ними и греются,
    как старики,
    вот афиши, зеленые, красные и многоцветные,
    желтые, как мое прошлое.

    Цвет этот желтый – цвет гордый романов
    во Франции и за границей.
    Люблю я толкаться в больших городах,
    в их автобусах ездить люблю.
    Те, что к Монмартру идут, меня возят на
    приступ Холма.
    Как быки золотые, моторы ревут.
    На Сакре-Кёр пасутся коровы заката.
    О Париж!
    Центральный вокзал, платформа усилий,
    перекресток страданий!
    Только у москательщиков есть еще свет над
    дверьми.
    В мире нет красивее церкви, чем эта.
    У меня есть друзья, которые как балюстрада,
    меня окружают:
    когда собираюсь я в путь, им страшно, что я
    не вернусь.
    Всех женщин, с которыми раньше встречался,
    на горизонте я вижу:
    Беллу, Агнессу, Катрин и ту, что в Италии
    сына мне родила,
    и ту, что в Америке матерью стала любви.
    Есть крики сирен, от которых душа моя рвется
    на части.
    Там, в Маньчжурии, все еще лоно одно
    содрогается, словно в во время мучительных
    родов.
    Я хотел бы,
    хотел бы, чтоб не было странствий моих.
    Сегодня вечером мне причиняет страданье
    любовь.
    И невольно я вспоминаю о маленькой Жанне
    Французской.
    Печальным вечером эту поэму я написал в ее
    честь,
    поэму о Жанне,
    о проститутке.
    Мне грустно,
    сегодня мне грустно,
    пойду я к «Шустрому кролику», буду
    погибшую юность мою вспоминать,
    буду пить
    и один домой возвращусь.

    О Париж!

    Город единственной Башни, Виселицы,
    Колесованья.

    Париж, 1913
    (Перевод М.П. Кудинова)

  1. No trackbacks yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: