Generative texts

Alexander Sulimov

Sergey Kuryokhin was a master of hoaxes. These hoaxes were successful because he could talk nonsense with a serious face. This generator produces nonsense, as it was produced by Kuryokhin. And this project is an homage to his famous hoax – Lenin was a mushroom. It was first broadcast on 17 May 1991 on Leningrad Television..

At the start of the interview, Kuryokhin says he is prepared to reveal the “main secret of the October Revolution,” which he has been researching for years. Throughout the interview, Kuryokhin pontificates about his field research in Mexico, frescos in a church, an object on Lenin’s desk that he identifies as a kind of hallucinogenic cactus — with a name of Lophophora Williamsi or Turbinikarpus.  He cites a quote from a letter that Lenin supposedly wrote to Georgy Plekhanov: “Yesterday I ate my fill of mushrooms and I felt marvelous.” He notes that “Lenin spelled backwards is ‘ninel’ — a French dish made of mushrooms.”

He demonstrates with drawings that the famous armored car Lenin stood on to address the people looks like a mushroom spoor when shown in cross section. Kuryokhin explains that mushrooms are actually radio waves, which leads to his grand conclusion.

“I have completely irrefutable proof that the October Revolution was made by people who had been eating certain mushrooms for many years. And in the process of being eaten by those people, the mushrooms supplanted their personalities, and the people became mushrooms. In other words, I am simply stating that Lenin was a mushroom. A mushroom. And furthermore, he wasn’t just a mushroom, he was also a radio wave.” Perhaps apocryphally, the next day a delegation of apparently humorless old Bolsheviks went to the Party Headquarters and asked, “Is it true that Lenin is a mushroom?” The flustered Party worker replied, “No!  He isn’t! He can’t be! Because a mammal can’t be a plant!”

Yuliya Lezhnina

Joseph Brodsky is a Russian in the United States and American in the Soviet Union; to be exact he is Venezian and the citizen of the world; there is no way to translate Brodsky’s poems from Russian into English and vice versa. “What’s the point of forgetting if it’s followed by dying?”. That is it. Trying to “make it Russian” you are killing its sense. Does it mean that each text really exists only in its “native language”?

DVS is Russian in Ukraine, but nobody in Russia; to be exact he is just an emigrant and the citizen of the world as well. His texts exist apart from him. He is close to L. Gubanov, S. Chudakov, L. Aronzon, A. Kushner, L. Losev, G. Ivanov and J. Brodsky as well, but he is far from himself. Indeed, he probably operates that unique Russian language which translates into any language whether it is human of non-human.

Vladimir Nabokov in an interview to Ann Geren said : “If you take the word ” framboise “… so “raspberry” sounds in French as “crimson” […] In English “raspberry” has probably pale, may be even brown color which is closer to purple. It is a cold color. Vice versa in Russian “malinovyj” – it is a spark of color; this word associates with something shiny, gladness; you hear church bells. How can you translate it correct?”

This work is an effort to “translate” Brodsky’s and DVS’s poems into universal machine language. All the subjects were taken from Brodsky’s text, and the other ones are from DVS poetry. So there is a hybrid of senses, feelings, biographies which are closer than they seem to be.

One day Nabokov ironically noted that his language was a “frozen strawberry”; so these lines present you a new way of “tasting” this language.

*За основу взяты стихи И. Бродского и уже знакомое вам стихотворение некого ДВС.


  1. “I wish you were here, dear, 
    I wish you were here. 
    I wish you sat on the sofa 
    and I sat near. 
    the handkerchief could be yours, 
    the tear could be mine, chin-bound. 
    Though it could be, of course, 
    the other way around. 

    I wish you were here, dear, 
    I wish you were here. 
    I wish we were in my car, 
    and you’d shift the gear. 
    we’d find ourselves elsewhere, 
    on an unknown shore. 
    Or else we’d repair 
    To where we’ve been before. 

    I wish you were here, dear, 
    I wish you were here. 
    I wish I knew no astronomy 
    when stars appear, 
    when the moon skims the water 
    that sighs and shifts in its slumber. 
    I wish it were still a quarter 
    to dial your number. 

    I wish you were here, dear, 
    in this hemisphere, 
    as I sit on the porch 
    sipping a beer. 
    It’s evening, the sun is setting; 
    boys shout and gulls are crying. 
    What’s the point of forgetting 
    If it’s followed by dying?”

    Joseph Brodsky, 1989

 

  1. “мне никогда не нравилось моё имя 

I do not remember that times when I really liked my own name
поэтому я всегда был краток 

That is why I have been always brief
подписывая открытки и книги 
на дни рождения 

when signing birthday cards and books
поэтому мой автограф в паспорте 

That is why my autograph in my passport
состоит из первых букв полных инициалов 

looks like abbreviation from Technical service guide
и напоминает аббревиатуру из руководства 
по техническому обслуживанию и ремонту 
грузового автомобиля ЗИЛ-130 

for truck ZIL – 130
но покидая свою страну и расписываясь

But leaving my country and signing

в миграционной карте скрипичным ключом 

my migration card
из завёрнутых букв ДВС 

I see “ ДВС” (ICE) which looks like Viola clef
я вдруг понимаю иронию неба 

And suddenly I came up with…that is God ‘s irony
и вместо фамилии имени отчества 

I spell my name as
читаю двигатель внутреннего сгорания 

internal combustion engine
как же смешно и красиво – 

what a weird and gorgeous phrase
подумать – 

just think
внутреннего сгорания 

internal combustion

как много было сказано обо мне

There were so many words which were told about me 
еще до того как я упал в рождественский снег 

It was even before I fall down into Christmas snow
прорыдав свое первое слово 

crying my first word
еще до того как я узнал что такое я 

It was even before I knew what I was
до этих прозрачных строк как заводи Иртыша 

It was even before these invisible lines appeared (just like backwater of Irtysh)
до пресной воды верлибра 

It was even before “ soft water” of verlibre
простите мне хочется пить 

Forgive me, I want to drink some water
быть может иначе нельзя когда наглотались рифм 

May be it is normal when you are full of rhymes
и как говорит мой друг обычной цитатой Хармса 

And as one my friend says quoting Daniil Kharms
нас всех тошнит 

We are all sick – we vomit
он прав 

He is right
наверное он прав 

Probably, he is right

иногда я хочу изо всех сил опустить руки 

Sometimes I really want to give up
закрыть текстовый редактор открыть окно 

Close the window of my word processor and open the window
но ничего не могу из-за процесса 

But I can do nothing because of the process of
внутреннего сгорания 

internal combustion
из-за того что каждое чувство как бензин А-76 

Because each feeling is petrol А-76 
очищается фильтрами глаз 

which is cleaning by my eyes-filter
чтобы с примесью неба из легких 

It was made in order to turn my […]
обратиться в горючую смесь 
оказаться в железном цилиндре 
и как только поршень души сожмет её 
совершить механическую работу 

это и называется внутренним сгоранием 

This is a process of internal combustion itself […]
колёса вращаются и под ними 
как грунтовая дорога разворачиваются слова 
синий ЗИЛ-130 шатаясь несётся ввысь 
в прожилки неба 
в холодные травы 
в крымские серпантины 

оттого и тошнит на взлёте”

That is why I am sick […]

 

DVS, 2018

Home of life

The German philosopher Martin Heidegger characterized language as the home of being. Language in his view is not just a means of communication, but an opportunity to get to the truth. And the language does not come from a person. Language speaks us and through us. Moreover, a person becomes a person only at the moment of owning a language. But what happens if the language is assigned to the machine?

In this work, the language speaks through technology. Does the language and technology then confer that access to the inmost, which man receives in the act of language? Can a machine in artificially created poetry utter a hidden truth? The existence of language, regardless of man, can be grasped in the artificial, constantly recreated composition that we have created. After all, the truth of language is not the truth of the words and not the truth of the lexicon. To be honest, the way of human communication is not much different from our machine of poetry, because we are also condemned to always saying the same words in different combinations. But this does not prevent the language from passing us through the medium of the being of truth. Thus, the technology can serve as the initiator of the language.

A selected set of words introduces us into the space of language as an abyss, at the same time being a home for absorbing us death. What I want to show in this work is how a language, regardless of its verbal configuration, is capable of creating meaning. The meaning always slips between words, then what difference does it make who collects words in order and does order need to be at all?

Ksenia Gaikova

https://demi-monde.github.io/

 

Advertisements

On the Borderline of Textoids and Pictoids: Digital Letterisms

Rosa Barba, Spacelength Thought, 2012
Paul deMarinis, The Messenger, 1998
John Maeda, Reactive Books

Song Dong

Китайский концептуалист Song Dong работает не только с текстом, но в его карьере есть несколько интересных работ, исследующих это медиа. Одна из самых известных — Writing Diary With Water, начатая в 1995 году. Художник записывал свой день на камне, обмакнув кисть в воду — иероглифы по прошествии нескольких секунд испарялись и то, что было записано, записано не было. Это работа о памяти и тщете, но и недоверии к письменности как таковой, конечно, тоже: тексты кажутся нам незыблимыми (“написано пером, не вырубишь и топором”), но они относятся к миру людей — а он славится своей хрупкостью.

markhansen_Song_Dong_Water_Diary

Doing Nothing Garden создана специально для касселевской dOCUMENTA (13): это громадная компостная куча, заросшая сорняками, из центра которой  поднимаются неоновые иероглифы – часть из них складывается в “Nothing”, часть — в “Doing”. Это в прямом смысле текст, который растет из сора, но текст особенный: создавая эту работу для европейской публики художник все же решил использовать китайские иероглифы.

Конечно, посетители Документы довольно интеллектуальны, но вряд ли большинство из них знакомо с китайской письменностью, следовательно, для большинства работа призвана оставаться энигматичной. Текст, который загорается при наступлении сумерек, парит над сорной травой и сообщает что-то только тому, кто обратится к экспликации (то есть нарушит условие прямого взаимодействия работы и зрителя).

Кубасов

Signal to Noise

Еще один изобретательный сюжет на тему информационного шума и экспансии текстовой информации в современном мире.

Кинетическая звуковая текстовая инсталляция S/N (Signal to Noise) выполненная бельгийскими художниками из группы LAb[au] расположилась в терминале международного аэропорта Пирсон в Торонто во время фестиваля Luminato в 2012 году.

Конструкция представляет собой перекидной табло в виде кольца алюминиевого профиля, с внутренней стороны которого в четыре ряда на уровне глаз располагаются 512 перекидных пластинок. Внешняя поверхность обнажает механизм конструкции, приводящей в движение пластинки и пульты управления. Круговая структура приглашает зрителя погрузиться в средоточие бесконечного вычислительного процесса, в основе которого лежат генеративные принципы. Пластинки, с нанесенными на них символами и буквами, постоянно вращаются с разной скоростью и ритмом, подчиняясь лежащему в основе программы алгоритму. Анализируя хаотичный поток буквенной информации, алгоритм обнаруживает в нем комбинации букв, составляющие известные слова и фиксирует их в горизонтальном ряду. Поток слов составляет автоматически сгенерированный текст, к интерпретации которого приглашается зритель.

SignalToNoise_lab-au_2012_3

Отношение сигнал-шум это отношение полезного сигнала к сигналу не несущему никакой информации, чем выше этот показатель, тем меньше потеря полезного сигнала по отношению к шуму, тем качественнее и сильнее сигнал. Такое приблизительное, обывательское описание этого физического феномена. Применимо к этой инсталляции, алгоритм стремится всякий раз минимизировать количество информационного шума, трансформировать случайный, нечитаемый текст в читаемый. Вдобавок, шум получает не только зримое, но и звуковое воплощение. Бесконечный стук ударяющихся перекидных пластин сливается в непроницаемый шум, напоминающий звук дождя.

signal-to-noise_labau_manuel-abendroth_jecc81rocc82me-decock_els-vermang_luminato-festival_collabcubed

Вместе с тем, это такая оживляющая воспоминания вещица, отсылающая к тем времена, когда во всех аэропортах и вокзалах стояли такие вот перекидные информационные табло. Можно представить с каким грохотом менялась информация на стендах оживленных терминалов Западной Европы или Америки. Сейчас их повсеместно заменили светодиодные и жидкокристаллические аналоги, информация появляется и исчезает бесшумно. Бельгийские художники очевидно хотели обратить внимание на этот незаметный сдвиг, современный мир с его бесконечным потоком информации, которую мы уже привыкли не замечать, на самом деле невыносимо шумный.

Кубасов 

Abul Qasem Foushanji. Untitled, 2012.

Тринадцатая документа, как известно проходила не только в Касселе, но частично в Кабуле. Потому среди экспонируемых художников было немало выходцев из экзотичных стран и стран третьего мира, африканцев, арабов, индусов. Так в одном из обычных касселевских домов, а надо помнить что в дни документы весь город набит искусством, можно было случайно наткнуться на такой прямо таки типичный общественный туалет. Исписанный дешевый кафель, плохой флуоресцентный свет.

С первого взгляда не понятно, что это, на карте это место обозначено как выставочное пространство. Выходящие оттуда люди, подтверждают, да это выставочное пространство. Инсталляция 25-илетнего кабульского художника Abul Qasem Foushanji, это исписанные от потолка до пола черным маркером белые кафельные стены, делает пространство неотличимым от общественной уборной. По содержанию это типичные вещи, которые люди пишут в туалетах, такой словесный зуд, который в голове у обычного человека: «Wanna suck my dick», «Hey baby miss ya», «go dance on dirt» и так далее.

Некоторые надписи, на арабском и немецких языках, в иных местах нехитрые рисунки. Учитывая арабское происхождение автора, стоит отметить, что эта безымянная инсталляция представляет собой не только своеобразный срез сознания современного человека, которое все заполнено текстами не несущими смысла, такой бесконечный белый шум, но и тонкую иронию над арабской каллиграфической традицией. Текст здесь закручивается спиралями, стелется узорами, превращаясь в тотальное художественное полотно.

Кубасов

Моему знакомству с “Бирмингемским орнаментом” Сильвестрова-Лейдермана предшествовал просмотр дискусси — Екатерина Деготь беседовала с авторами в присутствии людей так или иначе ориентирующихся в современном искусстве. В дискуссии о фильме говорили апофатически: он не то и не это. “По сравнению с ним любое авторское кино — мейнстрим” (Деготь), и это правда, но этого мало для полноценного восприятия. Необходимо на что-то опереться. Например, на форму — Бирмингемский орнамент составлен из кусочков трудно определяемых сцен, происходящих в разных временах и странах. Наверное, это абсурд, но какой-то не такой, не тот, к которому мы привыкли (слишком пронзительный).

Действие переносится из Бирмингема, в студию новостной компании, затем куда-то в Сибирь, потом снова в студию, затем в комнату с красными стенами. Во второй части добавляются финский лес, японское взморье, грузинская деревня и т. д. Герои — сами по себе, они существуют в рамках только своего куска: дикторы читают текст, мужчина с бивнями говорит со своей маленькой дочерью, человек, сидящий среди красных стен, рассказывает о войне. Во второй части появляется финский хор, экспрессивный японец, узник кальяна из будущего, архетип художника, советские интеллигенты из Москвы тридцатых годов двадцатого века, юные туристы, поющие под гитару. Так или иначе, говоря о фильме приходится перечислять, приводить примеры — само устройство Бирмингемского орнамента диктует формат рассказа о нем, как о наборе. Верха и низа нет — как нет начала и нет конца. И это принципиальная позиция Сильвестрова и Лейдермана. Логики нарратива здесь нет и надо выбирать другую точку отсчета. И ей, как ни странно, оказывается текст.

Все тексты всех диалогов, а также всех песен написал Лейдерман и они странные. Не разрушенные даже, но подвергнутые излучению. Какие-то их части мутировали и разрослись, какие-то, напротив, очень сжаты. “О чем еще думать бледному интеллигенту? Где ему еще испытать прогиб своего колена?” “Холокост-вырви хвост, Холокост-молокост” “Жидовство с подтягом, травы Малевича, красная конница, не успеть Макаревичу” “Такой вот геноцид” “Забудется — как потерянная куртка, как гостиница на взморье” “…станет писателем, Русселем, найденышем, Рембо” “А облака в степи?! А Украина?!” “Вряд ли это что-то изменит. Может, это что-то изменит” Эти абсурдные, глупые, смешные, страшные тексты и составляют костяк Бирмингемского орнамента. Фильм выглядит естественным их продолжением — не экранизацией, но овеществлением. Это алхимический процесс, то, как слова превращаются в людей, их произносящих, в те места и времена, в которых они находятся, как они формируют кривой и псевдо-нелогичный мир Бирмингемского орнамента.

Большинство актеров иностранцы, и говорят они то на японском, то на английском, то на финском, но субтитры подтверждают: мы по-прежнему здесь, в пространстве Лейдермановской речи. Тексты как будто непонятны, созданы какой-то потусторонней машиной, обыденный человек найдет их лишенными смысла и даже жуткими (вообще, Бирмингемский орнамент наглядно объясняет, чем современное искусство немило обывателям: по правде говоря, оно очень страшное), но после некоторой перенастройки аппарата восприятия эти тексты складываются в сообщение. О чем — сейчас не принципиально (вкратце, много о чем: о войне, власти, тупости, исчерпанности, фигуре художника, ощущении тупика, пособничестве, памяти, идентичности), важно, что сообщение доносится именно через такое коррумпированное медиа, как текст.

Вообще, среди условной интеллигенции от веры в текст принято уклоняться — речь в нашем богоспасаемом отечестве почти всегда принадлежала крайне ограниченной группе людей, которые этой речью распоряжались и которую использовали для совершения насилия над другими людьми. Усилия московских концептуалистов (они, кстати, принимают участие в Бирмингемском орнаменте в качестве актеров) во многом были направлены именно на разоблачение этой роли текста и его, текста, дискредитации, теперь же Лейдерман снова возвращается в речь и использует ее, как материал, из которого можно строить. Это сооружение получается очень странным (тема архитектуры в фильме тоже возникает — один из героев говорит о таинственной цивилизации, строившей дворцы так, что у них не было внутри, только снаружи), оно не то, чтобы уютно или пригодно для комфортного существования, но оно является символом: это пространство обжито, оно больше не принадлежит природе. Здесь живет человек. Во время все той же дискуссии Лейдерман упоминал Иллиаду (как что-то, что послужило отправной точкой для создания Бирмингемского орнамента) — и это крайне важный референс. Бирмингемский орнамент, при всей своей принципиальной разрозненности — целый. Он включает в себя что-то от и до, какой-то очень полный опыт. Он и описывает мир и создает его. Попросту говоря, это эпос.

Кубасов

Typographia 2 (Oldřich Hlavsa)

Нашел на книжной полке своей съемной квартиры чешское издание начала 80-х годов. Внутри шрифтовые композиции чередуются с шрифтовыми гарнитурами фотоколлажами и иллюстрациями. Соседка, проходя мимо, посоветовала не читать, а смотреть. Иначе бы и не получилось, вся книга на чешском.

Typographia2 1

Автор — Олдриж Главса (Oldřich Hlavsa), оказалось влиятельный человек и видная фигура в мировом книжном дизайне.  Это издание, второе из трилогии «Типография», вышло в 1981, другие книги свет увидели в 1976 и 1986 годах. Все они уже стали раритетами судя по сообщениям в сети и объектами горячих поисков интересующихся книжной графикой и шрифтами. Ищите в чешском букинисте — такой обычно ответ. В свободной продаже нет, в электронном виде тоже. Желающих найти сканы страниц не так уж мало, а картинок не слишком много, потому я решил сделать цифровые копии понравившихся мне разворотов.

Typographia2 7 Typographia2 10

Немного об авторе. Олдриж Главса (1909-1995) интересная фигура восточноевропейской дизайнерской сцены. Не имея специального образования, никакой академической теории и практики, работая за железным занавесом в сложных условиях информационной блокады простым наборщиком, он тем не менее стал одним из самых известных и видных дизайнеров восточной Европы, и более того, оказал ощутимое влияние на целое поколение графических дизайнеров не только в западной Европе, но и в Америке.

Typographia2 12 Typographia2 20

Чешское искусство испытывало сильный подъем в период после Первой Мировой войны. В 1918 году Чехия сливается со Словакией, и возрастающий на этой почве национализм открывая путь для активных поисков национального стиля, национальной идентичности, в том числе и в поисках новых шрифтов. Очевидно шрифтовая традиция того периода вдохновлена экспрессионизмом и это станет стилистической доминантой в типографии того времени.

Untitled

Становление Олдрижа приходится как раз на этот активный период. Впоследствии, он сохранит экспрессионистский вкус, но помимо этого важное влияние на него окажут авангардистские идеи, конструктивизм Тейге, подходы в адаптации традиции в современном дизайне таких художников как Oldrich Menhart и Ladislav Sutnar. Все эти вещи Хлавса изучал не отрываясь от своей многолетней работы наборщиком, в процессе которой сформировал особый подход к типографии и организации текста как к визуальной интерпретации содержания, и делал это в особом самобытном ключе. Я думаю, это чувствуется в представленных фрагментах композиций.  Яркий эклектист, он встает в ряд с теми западноевропейскими и, преимущественно, американскими дизайнерами, которые в 60-ые годы выступили антагонистами швейцарскому стилю (интернациональному стилю типографики).

Typographia2 24

Трехтомник «Типография», в котором Хлавса собрал свои инновационные дизайнерские взгляды до сих пор считается одним из непревзойденных образцов такой коллекции.

TM-layout_12pages.indd

 

Continue reading

Advertisements